Гумилев Николай Степанович

(1886 — 1921)

Вывернуть наизнанку действительность, в которой проживаешь, для этого недюжинный и уникальный талант нужен. Поэт, воин, герой, путешественник и исследователь Николай Гумилев готов был делиться таким талантом со всеми окружающими. Далеко не все были равновелики таким подаркам человека, искавшего приключений, событий, опасностей и рисков в каждом дне и каждом деле. В конце концов он-таки заставил современников и потомков говорить о себе с конца, нарушая хронологию своей жизни, а именно с 1921 года, когда по обвинению в участии в совершенно недоказанном заговоре против советской власти поэт был расстрелян в неизвестном месте под Петербургом. Эта внезапная концовка настолько поразила общество, что именно с ней чаще всего ассоциируют образ поэта, обрамленный его приключениями, путешествиями, геройскими сражениями и участием в экзотических мероприятиях. И мало кто обращает внимание на один факт из деятельности Николая Степановича — именно тогда, перед неожиданным своим расстрелом в 1921 году, он опубликовал один из сборников стихов, названный «Шатёр», который написан был на основе впечатлений от путешествий по Африке. Этот сборник должен был стать первой частью грандиозного «учебника географии в стихах», в котором Гумилев планировал описать в рифму всю обитаемую сушу. Грандиозный учебник не состоялся, но код всей его деятельности остался — теперь можно было смело нанизывать сотни географических названий, где он бывал, на строчки стихов и воспоминаний.

А начало пути было обычным — в дворянской семье кронштадтского корабельного врача в одноименном городе родился слабый, болезненный мальчик, которого постоянно мучили головные боли и он плохо переносил любой шум. Его обучение в гимназиях можно было бы назвать репетицией его будущих скитаний и переездов: в 1894 году он поступает в Царскосельскую гимназию, но через несколько месяцев переходит на домашнее обучение, чтобы после переезда родителей в Царское Село осенью 1895 года пойти в новую гимназию, а в 1900 году из-за болезни брата переехать на Кавказ и учиться там в двух разных Тифлисских гимназиях, возвратиться с родителями обратно в 1903-м и вновь оказаться в Царскосельской гимназии, причем оставшись на второй год в одном классе. Репетиция непредсказуемых и хаотичных поездок, переездов, эскапад состоялась, и как бы в подтверждение этого за год до долгожданного окончания гимназии, в 1906 году, родители на свои деньги помогли издать первую книгу его стихов «Путь конквистадоров». Ключевое, определяющее будущие годы жизни слово было произнесено.

И началось: сразу после гимназии Николай едет учиться в Сорбонну, слушает лекции по французской литературе, изучает живопись и много путешествует по Италии и Франции, знакомится с французскими и русскими писателями, переписывается с Брюсовым, которого считал своим учителем и которому посылал свои стихи, статьи, рассказы. В 1907 году Гумилёв опять в России, чтобы пройти призывную комиссию. И оказаться в Севастополе, чтобы потом написать все тому же Брюсову из не пойми каких краев туманные строчки — «...после нашей встречи я был в Рязанской губернии, в Петербурге, две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне, имел мимолётный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера, не знаю как, не знаю зачем, очутился в Париже...». Вторая поездка в Левант — страну восточной части Средиземного моря, не заставила себя ждать: в 1908 году его ждут Синоп, Стамбул, Греция, Египет, где он вдохновился Каиром с его волшебным садом Эзбикие и благополучно вернулся в Петербург.

И если у кого-то, может, уже голова пошла кругом от его убеганий от скучной жизни, то для него это только начало. Потому как в 1909 году году Гумилёв разворачивает свое еще с детства желанное общение с далекой Африкой, выехав в составе академической экспедиции в пустыню, где неоднократно путешественники подвергаются нападению аборигенов, переправляются в корзинах на веревках через реку, кишащую крокодилами, и возвращаются в Россию только в феврале 1910 года. Чтобы уже в сентябре уехать опять и быть уже настоящим исследователем — собирать местный фольклор и предметы быта, изучать обычаи и традиции, заходить в дома, выспрашивать о назначении неизвестных ему предметов, описывать нравы местных народов, фотографировать, охотиться на диких зверей. Вернулся Гумилев в марте 1911 года, больной тропической лихорадкой. И пока врачи уверяли родных поэта, что по состоянию здоровья он больше не может ездить в Африку, Николай Степанович перерабатывал свои африканские впечатления и обдумывал план новой экспедиции. В которую и отправился сразу же после выздоровления в апреле 1913 года. Все материалы, собранные в экспедициях по восточной и Северо-Восточной Африке, поэт привёз в Музей антропологии и этнографии (кунсткамеру) в Санкт-Петербург, и эта богатейшая коллекция хранится до сих пор. Причем Гумилев становится одним из крупнейших исследователей Африки, успевая в короткое время между поездками издавать сборники стихов, посещать знаменитую «башню» Вячеслава Иванова и Общество ревнителей художественного слова, организовывать иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы «Аполлон», в котором начинает заведовать литературно-критическим отделом, активно участвовать в основании «Цеха поэтов», в который кроме Гумилёва входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Набут, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева, Михаил Зенкевич и другие. При этом в 1912 году Гумилёв успевает заявить о появлении нового художественного течения — акмеизма, в которое оказались включены члены «Цеха поэтов», и между делом поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучает старофранцузскую поэзию.

Новое течение — акмеизм провозглашало материальность, предметность тематики и образов, точность слова, его появление вызвало бурную реакцию, по большей части негативную, но в том же 1912 году акмеисты открывают собственное издательство «Гиперборей» и одноимённый журнал, а Гумилев успевает стать отцом — в октябре 1912 года в семье Николая и Анны Ахматовой родится сын.

Но остановить его от путешествий не смогли бы ни семья, ни творческие прорывы, тут требовались особые обстоятельства, и они случились — Первая мировая война как будто ждала, когда поэт начнет скучать и в семье, и в окружающем обществе, и в начале августа 1914 года Гумилёв записался добровольцем в армию. Будут теперь учения и подготовка в разных полках со звучными названиями, будут ночные разведки, и разъезды, и тяжелые бои, за которые Николай Степанович будет награжден двумя Георгиевскими крестами и знаками отличия, будут новые воинские звания и тяжелые болезни — воспаления легких, горячки, лечения в госпиталях, после которых он немедленно упорно возвращался на фронт.

В новой, уже послереволюционной России он тоже успеет побывать — в 1918–1920 годах Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова, в 1920 году даже входил в Петроградский отдел Всероссийского союза поэтов, а с весны 1921 года руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике. Но непонятная Петроградская боевая организация В.Н. Таганцева вторглась в жизнь и смерть поэта, и он был арестован по подозрению в участии в заговоре. Дальнейшее было вполне в духе Гумилева — быстро, резко, неотвратимо. Когда его не стало, то немало отошедшая при жизни от бывшего мужа Анна Ахматова в одной из статей назовет Николая Гумилева «совершенно непрочитанным и неузнанным поэтом, чье время еще не настало». Она искренне и горько сетовала на то, что вокруг него были почти всю его жизнь люди, «очень мало понимающие и мало вникающие в Суть его творчества и Святая святых его духовного Мира». Ну что ж, всегда есть возможность увязаться за ним в любое его путешествие и насладиться и его творчеством, и его духом.

Гумилев Николай Степанович

Вывернуть наизнанку действительность, в которой проживаешь, для этого недюжинный и уникальный талант нужен. Поэт, воин, герой, путешественник и исследователь Николай Гумилев готов был делиться таким талантом со всеми окружающими. Далеко не все были равновелики таким подаркам человека, искавшего приключений, событий, опасностей и рисков в каждом дне и каждом деле. В конце концов он-таки заставил современников и потомков говорить о себе с конца, нарушая хронологию своей жизни, а именно с 1921 года, когда по обвинению в участии в совершенно недоказанном заговоре против советской власти поэт был расстрелян в неизвестном месте под Петербургом. Эта внезапная концовка настолько поразила общество, что именно с ней чаще всего ассоциируют образ поэта, обрамленный его приключениями, путешествиями, геройскими сражениями и участием в экзотических мероприятиях. И мало кто обращает внимание на один факт из деятельности Николая Степановича — именно тогда, перед неожиданным своим расстрелом в 1921 году, он опубликовал один из сборников стихов, названный «Шатёр», который написан был на основе впечатлений от путешествий по Африке. Этот сборник должен был стать первой частью грандиозного «учебника географии в стихах», в котором Гумилев планировал описать в рифму всю обитаемую сушу. Грандиозный учебник не состоялся, но код всей его деятельности остался — теперь можно было смело нанизывать сотни географических названий, где он бывал, на строчки стихов и воспоминаний.

А начало пути было обычным — в дворянской семье кронштадтского корабельного врача в одноименном городе родился слабый, болезненный мальчик, которого постоянно мучили головные боли и он плохо переносил любой шум. Его обучение в гимназиях можно было бы назвать репетицией его будущих скитаний и переездов: в 1894 году он поступает в Царскосельскую гимназию, но через несколько месяцев переходит на домашнее обучение, чтобы после переезда родителей в Царское Село осенью 1895 года пойти в новую гимназию, а в 1900 году из-за болезни брата переехать на Кавказ и учиться там в двух разных Тифлисских гимназиях, возвратиться с родителями обратно в 1903-м и вновь оказаться в Царскосельской гимназии, причем оставшись на второй год в одном классе. Репетиция непредсказуемых и хаотичных поездок, переездов, эскапад состоялась, и как бы в подтверждение этого за год до долгожданного окончания гимназии, в 1906 году, родители на свои деньги помогли издать первую книгу его стихов «Путь конквистадоров». Ключевое, определяющее будущие годы жизни слово было произнесено.

И началось: сразу после гимназии Николай едет учиться в Сорбонну, слушает лекции по французской литературе, изучает живопись и много путешествует по Италии и Франции, знакомится с французскими и русскими писателями, переписывается с Брюсовым, которого считал своим учителем и которому посылал свои стихи, статьи, рассказы. В 1907 году Гумилёв опять в России, чтобы пройти призывную комиссию. И оказаться в Севастополе, чтобы потом написать все тому же Брюсову из не пойми каких краев туманные строчки — «...после нашей встречи я был в Рязанской губернии, в Петербурге, две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне, имел мимолётный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера, не знаю как, не знаю зачем, очутился в Париже...». Вторая поездка в Левант — страну восточной части Средиземного моря, не заставила себя ждать: в 1908 году его ждут Синоп, Стамбул, Греция, Египет, где он вдохновился Каиром с его волшебным садом Эзбикие и благополучно вернулся в Петербург.

И если у кого-то, может, уже голова пошла кругом от его убеганий от скучной жизни, то для него это только начало. Потому как в 1909 году году Гумилёв разворачивает свое еще с детства желанное общение с далекой Африкой, выехав в составе академической экспедиции в пустыню, где неоднократно путешественники подвергаются нападению аборигенов, переправляются в корзинах на веревках через реку, кишащую крокодилами, и возвращаются в Россию только в феврале 1910 года. Чтобы уже в сентябре уехать опять и быть уже настоящим исследователем — собирать местный фольклор и предметы быта, изучать обычаи и традиции, заходить в дома, выспрашивать о назначении неизвестных ему предметов, описывать нравы местных народов, фотографировать, охотиться на диких зверей. Вернулся Гумилев в марте 1911 года, больной тропической лихорадкой. И пока врачи уверяли родных поэта, что по состоянию здоровья он больше не может ездить в Африку, Николай Степанович перерабатывал свои африканские впечатления и обдумывал план новой экспедиции. В которую и отправился сразу же после выздоровления в апреле 1913 года. Все материалы, собранные в экспедициях по восточной и Северо-Восточной Африке, поэт привёз в Музей антропологии и этнографии (кунсткамеру) в Санкт-Петербург, и эта богатейшая коллекция хранится до сих пор. Причем Гумилев становится одним из крупнейших исследователей Африки, успевая в короткое время между поездками издавать сборники стихов, посещать знаменитую «башню» Вячеслава Иванова и Общество ревнителей художественного слова, организовывать иллюстрированный журнал по вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы «Аполлон», в котором начинает заведовать литературно-критическим отделом, активно участвовать в основании «Цеха поэтов», в который кроме Гумилёва входили Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Владимир Набут, Сергей Городецкий, Елизавета Кузьмина-Караваева, Михаил Зенкевич и другие. При этом в 1912 году Гумилёв успевает заявить о появлении нового художественного течения — акмеизма, в которое оказались включены члены «Цеха поэтов», и между делом поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета, где изучает старофранцузскую поэзию.

Новое течение — акмеизм провозглашало материальность, предметность тематики и образов, точность слова, его появление вызвало бурную реакцию, по большей части негативную, но в том же 1912 году акмеисты открывают собственное издательство «Гиперборей» и одноимённый журнал, а Гумилев успевает стать отцом — в октябре 1912 года в семье Николая и Анны Ахматовой родится сын.

Но остановить его от путешествий не смогли бы ни семья, ни творческие прорывы, тут требовались особые обстоятельства, и они случились — Первая мировая война как будто ждала, когда поэт начнет скучать и в семье, и в окружающем обществе, и в начале августа 1914 года Гумилёв записался добровольцем в армию. Будут теперь учения и подготовка в разных полках со звучными названиями, будут ночные разведки, и разъезды, и тяжелые бои, за которые Николай Степанович будет награжден двумя Георгиевскими крестами и знаками отличия, будут новые воинские звания и тяжелые болезни — воспаления легких, горячки, лечения в госпиталях, после которых он немедленно упорно возвращался на фронт.

В новой, уже послереволюционной России он тоже успеет побывать — в 1918–1920 годах Гумилёв читал лекции о поэтическом творчестве в Институте живого слова, в 1920 году даже входил в Петроградский отдел Всероссийского союза поэтов, а с весны 1921 года руководил студией «Звучащая раковина», где делился опытом и знаниями с молодыми поэтами, читал лекции о поэтике. Но непонятная Петроградская боевая организация В.Н. Таганцева вторглась в жизнь и смерть поэта, и он был арестован по подозрению в участии в заговоре. Дальнейшее было вполне в духе Гумилева — быстро, резко, неотвратимо. Когда его не стало, то немало отошедшая при жизни от бывшего мужа Анна Ахматова в одной из статей назовет Николая Гумилева «совершенно непрочитанным и неузнанным поэтом, чье время еще не настало». Она искренне и горько сетовала на то, что вокруг него были почти всю его жизнь люди, «очень мало понимающие и мало вникающие в Суть его творчества и Святая святых его духовного Мира». Ну что ж, всегда есть возможность увязаться за ним в любое его путешествие и насладиться и его творчеством, и его духом.


Стихи Об озере Чад

Стихи о России

О каких местах писал поэт

Жираф


Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Озеро Чад

На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются страшным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей.

Я была женой могучего вождя,
Дочерью властительного Чада,
Я одна во время зимнего дождя
Совершала таинство обряда.
Говорили — на сто миль вокруг
Женщин не было меня светлее,
Я браслетов не снимала с рук.
И янтарь всегда висел на шее.

Белый воин был так строен,
Губы красны, взор спокоен,
Он был истинным вождем;
И открылась в сердце дверца,
А когда нам шепчет сердце,
Мы не боремся, не ждем.
Он сказал мне, что едва ли
И во Франции видали
Обольстительней меня
И как только день растает,
Для двоих он оседлает
Берберийского коня.

Муж мой гнался с верным луком,
Пробегал лесные чащи,
Перепрыгивал овраги,
Плыл по сумрачным озерам
И достался смертным мукам;
Видел только день палящий
Труп свирепого бродяги,
Труп покрытого позором.

А на быстром и сильном верблюде,
Утопая в ласкающей груде
Шкур звериных и шелковых тканей,
Уносилась я птицей на север,
Я ломала мой редкостный веер,
Упиваясь восторгом заранее.
Раздвигала я гибкие складки
У моей разноцветной палатки
И, смеясь, наклоняясь в оконце,
Я смотрела, как прыгает солнце
В голубых глазах европейца.

А теперь, как мертвая смоковница,
У которой листья облетели,
Я ненужно-скучная любовница,
Словно вещь, я брошена в Марселе.
Чтоб питаться жалкими отбросами,
Чтоб жить, вечернею порою
Я пляшу пред пьяными матросами,
И они, смеясь, владеют мною.
Робкий ум мой обессилен бедами,
Взор мой с каждым часом угасает...
Умереть? Но там, в полях неведомых,
Там мой муж, он ждет и не прощает.

Мужик

В чащах, в болотах огромных,
У оловянной реки,
В срубах мохнатых и темных
Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,
Где разбежался ковыль,
Слушает крики Стрибожьи,
Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом
Здесь проходил печенег…
Сыростью пахнет и гадом
Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,
Путь оглашая лесной
Песней протяжной, негромкой,
Но озорной, озорной.

Путь этот — светы и мраки,
Посвист, разбойный в полях,
Ссоры, кровавые драки
В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу
Входит он — Боже, спаси! —
Обворожает царицу
Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,
Речью такой озорной, —
И на груди молодецкой
Крест просиял золотой.

Как не погнулись — о, горе! —
Как не покинули мест
Крест на Казанском соборе
И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей
Выстрелы, крики, набат;
Город ощерился львицей,
Обороняющей львят.

— «Что ж, православные, жгите
Труп мой на темном мосту,
Пепел по ветру пустите…
Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом
Много таких мужиков.
Слышен по вашим дорогам
Радостный гул их шагов».

1918

Старые усадьбы

Дома косые, двухэтажные,
И тут же рига, скотный двор,
Где у корыта гуси важные
Ведут немолчный разговор.

В садах настурции и розаны,
В прудах зацветших караси,
— Усадьбы старые разбросаны
По всей таинственной Руси.

Порою в полдень льется по лесу
Неясный гул, невнятный крик,
И угадать нельзя по голосу,
То человек иль лесовик.

Порою крестный ход и пение,
Звонят во все колокола,
Бегут, — то значит, по течению
В село икона приплыла.

Русь бредит Богом, красным пламенем,
Где видно ангелов сквозь дым…
Они ж покорно верят знаменьям,
Любя свое, живя своим.

Вот, гордый новою поддевкою,
Идет в гостиную сосед.
Поникнув русою головкою,
С ним дочка — восемнадцать лет.

— «Моя Наташа бесприданница,
Но не отдам за бедняка». —
И ясный взор ее туманится,
Дрожа, сжимается рука.

— «Отец не хочет… нам со свадьбою
Опять придется погодить». —
Да что! В пруду перед усадьбою
Русалкам бледным плохо ль жить?

В часы весеннего томления
И пляски белых облаков
Бывают головокружения
У девушек и стариков.

Но старикам — золотоглавые,
Святые, белые скиты,
А девушкам — одни лукавые
Увещеванья пустоты.

О, Русь, волшебница суровая,
Повсюду ты свое возьмешь.
Бежать? Но разве любишь новое
Иль без тебя да проживешь?

И не расстаться с амулетами,
Фортуна катит колесо,
На полке, рядом с пистолетами,
Барон Брамбеус и Руссо.

1913